Но теперь, поскольку примеры были слишком наглядными, подножие скалы оставалось чистым, а неприкосновенность ее жилища была гарантирована.

В черном полированном камне иола отражались языки пламени очага. Черин могла бы сотворить вечный свет – это умение не входило в Утраченное Искусство, – но живое пламя было чем-то особым, и оно будило в ней чувства, которых не могли разбудить голубые холодные звезды квазиогня. Но сейчас огонь в очаге был необязателен: пламени, горящего в ее глазах, хватало, чтобы осветить пещеру. Огня ненависти. Хорошо вскормленной, заботливо взращенной ненависти.

– Я его проучу! – выкрикнула она самой себе.

Будучи красивой, Черин, как ни странно, оставалась одинокой. Она не искала ничьего общества, довольствуясь тем, что давала ей ее магия. Будучи горячей, она изо всех сил старалась казаться бесстрастной и прослыла одной из самых причудливых и холодных гордячек во всем королевстве.

Она остановилась перед котлом с ярко-зеленой жидкостью, поверхность которой отражала ее лицо так же подробно, как самое лучшее зеркало. Это было прекрасное лицо, прелестное лицо. Черные, как полночь, волосы в беспорядке вились вокруг идеально красивого лица, зеленых-презеленых глаз, непокорно вздернутого носика и пухлых, словно наполненных медом губ.

Ее голос метался от ярости до наэлектризованного спокойствия, от острого как бритва ужаса до монотонного завывания ветра.

– Я, Ведьма Глаз-Горы, Багровая Ведьма, Черин, дочь Малгэй, повелеваю тебе показать мне то, что я желаю увидеть.

Она прикрыла свои сияющие, как драгоценные камни, глаза и нахмурила лоб.

Жидкость пошла пузырями, вспенилась и, бурля, стала подниматься к краю котла, прилипая к его бокам, словно намагниченная. Потом пузырьки начали постепенно уменьшаться, и, наконец, поверхность жидкости, успокоившись, снова стала гладкой. Но в ней уже не отражались ни прелестное личико Черин, ни изящный изгиб ее шеи, ни вызывающе высокая грудь. Сейчас по зеленой глади проплывали другие картины...